Интервью с президентом Российского зернового союза Аркадием Злочевским

Аркадий Злочевский, президент Российского зернового союза

«Хотя бы не мешать»

К 2020 году Россия может довести сбор зерна до 140 млн тонн и выйти на лидирующие позиции среди экспортеров. В оборот будут возвращены 12 млн га заброшенных площадей. Посевы ГМО легализуют, но будут жестко контролировать. Разовьются перспективные технологии, защищающие урожай от потерь, и фермеры перестанут бояться за свое будущее. Если, конечно, этот процесс не пойдет в разрез с политикой государства, считает президент Российского зернового союза Аркадий Злочевский.

Войти в топ-5

– По данным Росстата, в 2010 г. в России были засеяны рекордно малые площади – всего 75 млн га против 117,7 млн га в 1990 г. Часть этих площадей заброшена, часть отведена под другие цели. Обрабатывается 40% потенциально богатых угодий. Достаточно ли для России существующих площадей? Что будет с посевными площадями в 2020 г.?

– Это неправильный вопрос. Для того, чтобы на него ответить, нужно понимать, как и почему формируется этот показатель. Начнем с того, что российское сельское хозяйство до сих пор существовало не благодаря, а вопреки государственной политике.

– Это довольно расхожая формулировка.

– Площади под посевы начали сокращаться еще при советской власти, с конца 1970-х. В 1978 году по России было засеяно зерном 78 млн га, тогда же был собран рекордный урожай – 128,8 млн тонн. Средняя урожайность в советские времена составляла 16-17 центнеров с гектара, сейчас – 22,5. Может, и не надо было столько сеять при такой урожайности.

– Но как же? Ведь «хлеб – всему голова», Россия всегда мечтала возродить репутацию экспортера зерна. 

– Знаете, есть такая, тоже расхожая, фраза: «в России две беды – урожай и неурожай». В реальности урожай оказывается даже хуже: ухудшается коньюнктура, инфраструктура перегружена, возникают дополнительные потери при транспортировке и хранении.

– Но ведь собрали же все-таки эти 128 млн тонн. Куда же девали столько зерна? Что-то я не помню высоких показателей экспорта в то время.

– Оно нерационально использовалось – скот кормили практически чистым зерном, и оборачиваемость кормов была крайне низкой. В результате Россия была еще и крупнейшим импортером – ввоз достигал 50 млн тонн. И эта ситуация привела к ряду последующих проблемных решений. В 1992 году все газеты писали о надвигающемся голоде. Урожай составил 106,8 млн тонн, а необходимое потребление по России оценивалось в 130 млн тонн в год – того, что скот к тому времени уже основательно порезали, никто не учел. В США были спешно закуплены 26,5 млн тонн – кстати, платим мы за них до сих пор: кредит под 2% годовых был выдан на 20 лет. Это зерно доели только к 1995 году. И все это время никакой экономики в сельском хозяйстве просто не существовало: сеять перестали. В 1996 году американское зерно кончилось. Своего собрали 63 млн тонн – не хватало. Внутренние цены выросли до 240 долларов за тонну. Везли частным порядком из Аргентины, тонна с поставкой в порт Санкт-Петербурга стоила 180 долларов.  Сеять стало выгодно – и в 1997 году собрали 88 млн тонн.

– А это много или мало? Сколько нужно-то для внутреннего потребления?

На тот момент внутреннее потребление оценивалось в 78 млн тонн. Так что рынок опять упал. Поэтому на следующий год посевы снизили – а тогда ведь случился не только кризис, но и сильнейшая засуха. Урожай составил всего 48 млн тонн. Денег на частные закупки в стране не было. Поэтому опять ввезли гуманитарную помощь – и дальше сеять опять никто не стал. В 2000 году я сам наконец договорился с Валентиной Матвиенко, тогда возглавлявшей Комиссию по  вопросам международной  гуманитарной  помощи, о прекращении «гуманитарных» интервенций на внутреннем рынке. С тех пор рынок пошел в рост, в 2002 году вышли на экспорт – причем сразу продали 17 млн тонн, наконец побив рекорд 1913 года, когда экспорт составил 13,5 млн тонн. Потом дошли до 23,5 млн тонн – то есть получили определенный вес на мировом рынке, вошли в топ-5 экспортеров. И в августе 2010 года на сезон  ушли с мирового рынка, чем подняли на нем цены и уронили их на внутреннем, опять ударив по стимулам к производству. Причём цены упали только на сырье, не затронув карман потребителя. Обидели крестьян: в кои-то веки была хорошая конъюнктура из-за засухи – и не дали заработать.

– Так из бюджета ведь выделили немалые деньги – 35 млрд рублей?

– Да, это так, и помощь правительства действительно беспрецедентна! Вот только  потери оцениваются в 114 млрд рублей.

В ожидании мяса

– Простите, но неужели все-таки не выгоднее довести наконец российскую урожайность до уровня европейской. Ну, не 40 центнеров с гектара, так хотя бы 30 – ведь какой доход будет.

– Не стоит хвататься за цифры по каким-то отдельно взятым регионам или странам. Среднемировая урожайность пшеницы – 26-27 центнеров с гектара. Не стоит сравнивать Россию с Венгрией – на Кубани у нас тоже этим летом  собрали по 57 центнеров с гектара.

– То есть можем все-таки. И в России ведь не только Кубань – один чернозем чего стоит.

– Повторяю: урожайность – не самоцель. Для фермера главное – получить доход. Если цены высокие – то есть смысл вкладываться в обработку почвы. Если цены низкие – то можно получить лучшую окупаемость при меньших вложениях. И вот здесь мы наконец выходим к тому, с чего начали. Темпы расширения посевов зависят от аграрной политики – пока рынок развивается «вопреки». Будем мешать – будет развиваться медленно. В стратегии развития отрасли прописан сценарий «не мешать». В таком случае к 2020 году мы ожидаем урожая в 130-140 млн тонн, из которых примерно 50 млн тонн пойдут на экспорт. В оборот будут возвращены порядка 12 млн га. В запасе, конечно, есть больше, но из них лишь порядка 20 млн га не требуют колоссальных вложений: ведь забрасывали в основном неудобья.

– А получится такую кучу зерна вывезти?

– Да, это тоже проблема: портовая инфраструктура развивается бурными темпами, и её возможности уже достигли 5 млн тонн в месяц, а вот предпортовая инфраструктура явно отстаёт и не может обслужить даже 3,5 млн тн – отсюда и текущие сложности с обьёмами экспорта.

- Так ведь и внутреннее потребление меняется. Нам самим-то хватит? А то получится, как в начале 90-х: составы с одним и тем же навстречу друг другу гоняли.

– Внутреннее потребление также вырастет – в том числе и за счет развития животноводства – до 80 млн тонн.

– Это если, грубо говоря, государство вообще ничего не будет делать. Но у нас же есть Минсельхоз – хоть чем-то он занимается?

– Есть, конечно, вариант, что государство станет локомотивом рынка. Минсельхоз сейчас делает программу «2013-2020». Ведь кроме того, что рынку не надо мешать, надо его еще и защищать. Но пока государство не инвестирует в зерно. Только в животноводство. И у государственных людей есть необходимость обеспечить показатели по мясу – ради чего они готовы жертвовать зерном. В крупных хозяйствах конверсия корма лучше – и внутренний спрос на зерно падает. Теперь остается ждать, когда наше мясо пойдет на экспорт – тогда, глядишь, и спрос на зерно подрастет.

О феномене гречки

– Внутренний спрос – вещь довольно инертная. Человека же не заставишь питаться одним хлебом и кашами?

– Нужна глубокая переработка. В США специально развернута программа производства биоэтанола, обеспечивающая внутреннее потребление кукурузы на уровне 150 млн тонн в год. Мы сейчас ввозим все сложные продукты, получаемые из зерна – лизин, метионин, шроты, модифицированные крахмалы для нефтегазовой промышленности, мальтозную патоку, даже хлопья.

– А как же «Хлопушка Любятово» из российских зерен? Я рекламу видел.

– В России нет ни одного завода по производству хлопьев. Ближайший завод – в Польше. Не стоит рассчитывать, что там делают хлопья из нашего зерна.

– Создания глубокой переработки будет достаточно для развития отрасли?

– Самая крупная статья расхода американского Минсельхоза – социальные товарные карточки, foodstamps, на которые можно купить только американские товары. И мы тоже рассчитываем на реализацию таких программ.

– Хорошо, разовьете вы внутренний спрос. Но есть же и обратная проблема – риск монокультурности. Практически единственная культура, посевы которой за последние 20 лет не уменьшились – пшеница. На дешевую продовольственную пшеницу сейчас приходится около 70% объемов производства. Чем грозит России монокультурность АПК? Каковы перспективы развития производства других «биржевых» культур – подсолнечника, кукурузы?

– Как я уже говорил, уменьшение посевных площадей – это лишь следствие стремления сократить вложения и снизить риски. Изменение структуры посевов – другой вопрос. Есть спрос и есть технические параметры севооборота – «семиполье» и т.д. Все зависит только от этого. Правда, есть проблема: обычно такие изменения наступают с опозданием на год по отношению к хорошей конъюнктуре. В 2010 году гречиху не сеяли – оптовая цена была 6-7 рублей за килограмм при себестоимости 9 рублей. Потом была засуха, паника, все стали говорить о гречихе. К осени цена взлетела чуть не на порядок.

– То есть ни у кого нет никакого представления о том, что будет производиться? Никакого планирования? Все само по себе?

– Конечно, какие-то изменения происходят: например, мы нарастили производство риса в пять раз, до 1,1 млн тонн при потреблении в 1 млн тонн. Выстроили режим импорта, довели ввозные сборы до 120 евро за тонну, хотим добиться, чтоб стало 200 евро.

– То есть идея развивать в России производство риса вылилась гражданам повышением цен? А нужен ли вообще такой рис?

– Да, получается, что развитие производства риса оплатил потребитель. Но зато полмиллиона человек, которые раньше не могли на этих болотах выращивать практически ничего, теперь имеют нормальную работу. И рис оказался едва ли не единственным продуктом, который в 2010 году в России не дорожал, а дешевел – причем на фоне мирового подорожания. То есть именно он смягчил удар по карману того самого гражданина–потребителя.

Картошка и воровство

– Лет пять назад, когда в России резко скакнули цены на сахар, в этом обвиняли сговорившихся монополистов, типа «Разгуляя». Правда, потом выяснилось, что доля этих «монополистов» ничтожна и повлиять на цены они никак не могли. Что у нас с рисками монополизации зернового рынка?

– Самый крупный частный надел в России – 650 тыс. га. То есть меньше 1% всех посевных площадей. Если взять всех крупных землевладельцев с наделами от 50 тыс. га, то на них придется примерно 5-6 млн га. Это с учетом интегрированных мясных компаний, у многих из которых также есть производство зерна. Так что ни о каком преобладании крупных хозяйств на рынке речи быть не может. Это подтверждает и общемировая практика – более того, даже такая концентрация рынка зерна, как сейчас в России, беспрецедентна. Возьмите тот же Cargill: огромная мировая компания, занимает 70% российского рынка крахмала и патоки – но никакого заметного влияния на рынок зерна нет. Также переработкой занимаются крупнейшие компании – Glencore,  Louis Dreyfus. Но доминирования нет. И если уж говорить о крупнейшем землевладельце, то это Российская академия сельскохозяйственных наук, которой принадлежит порядка 5 млн га – но ее влияние на рынок тоже как-то незаметно. Средними считаются наделы в 5 тыс. га. Фермеры обычно работают на 1 тыс. га. Примерно те же показатели, как и в США. И рыночная доля фермеров растет.

– Так, может быть нас, наоборот, ждет усиливающаяся анархия? Вот, например, доля личных хозяйств в производстве картофеля выросла с 66% до 84%. Более крупные структуры не хотят этим заниматься? Россия теперь всегда будет импортировать картофель?

– А что плохого в импорте картофеля?

– Ну, тоже ведь – традиционная культура.

– Всего триста лет назад никакого картофеля в России не было. Так что не такая уж эта культура «традиционная». Личные хозяйства доминируют в производстве картофеля, но это – до поры. Картофель был ключевым продуктом, пока был дешев, а у людей не было денег. То есть личные хозяйства были спасением для бедных. Плюс позволяли иметь дополнительный не облагаемый налогами заработок. И вся эта система базировалась на воровстве: нанять трактор за бутылку и т.д. С ростом доходов возню с картошкой на огородах забросят. Возможности для воровства тоже сокращаются. В итоге картошка перестает быть дешевой – и ей находятся альтернативы.

– Вы постоянно в разговоре оправдываете сокращение посевных площадей. Мелиорация почв последние двадцать лет тоже практически не производится.  Ею что, тоже изначально не стоило заниматься?

– Мы потеряли 50% мелиорированных земель. Их предстоит восстановить. Целый ряд регионов хронически страдает от засухи. Воды у России очень много – это колоссальное преимущество. Может быть, со временем мы тоже начнем в некоторых областях снимать по два урожая, как в Африке. Но мелиорация – это «длинные» инвестиции, долгая окупаемость. То есть для успеха этих проектов нужна хорошая конъюнктура.

– Фермеры часто говорят о проблемах с конъюнктурой, необходимости поддержки. В то же время вы в одном из интервью говорили, что для расширения площадей и покупки новой техники необходима рентабельность в 50%. Почему в других отраслях для расширения производства достаточно гораздо меньшей рентабельности? Почему аграрии при нескольких десятках процентов доходности требуют еще и дотаций?  Получается какой-то второй «АвтоВАЗ»: как доходы получать – так предприниматели, а как убыток – так «социальная значимость» и оплата из общего кармана.

– Низкая оборачиваемость капитала предъявляет очень жесткие требования по рентабельности – только для простого воспроизводства необходима операционная доходность в 40%. Ведь получается, что фермеру надо с одного оборота покрыть инфляцию минимум дважды: не только сохранить собственный капитал на прежнем реальном уровне, но еще на следующий год оплатить подорожавшее горючее, транспорт, хранение. И учесть все риски – которые как раз возникают гораздо чаще, чем в других отраслях. Именно поэтому я говорю, что нам нужны не одна, а две госпрограммы: поддержания доходности, обеспечивающая текущую ликвидность хозяйств, и «удержания доходности» – то есть помогающая фермерам сохранить и вложить то, что они заработали. У нас отсутствует баланс отраслей. В итоге, как только у фермеров появляются деньги, их тут же забирают нефтяники и производители удобрений. Оба этих рынка сильно монополизированы и ориентированы на экспорт. С нефтью все понятно, с удобрением – то же самое. Девять компаний контролируют 96% рынка. При этом более 85% выручки им приносит экспорт – то есть внутренний потребитель для этих компаний совершенно не ценен, и с него берут столько, сколько получится. Поэтому удобрения даются дорого – и борьба за урожай может не стоить свеч.

Дорасти до аграриев

– Ряд дефолтов, объявленных аграрными эмитентами в 2008 году, показал, что порой причиной денежных неурядиц были не внешние риски, а элементарная финансовая неграмотность. Что сейчас происходит с привлечением средств? Доросли фермеры до рынка?

– Это не аграрии «дорастают» до финансового рынка, а наоборот. Финансы – сервис, аграрии – клиенты. И нам сейчас надо говорить о создании цивилизованного банковского сектора. Окупаемость считать умеют все, и аграрии – тем более. Уровень мошенничества в отрасли не выше, чем везде – и его масштаб не сравнить, например, с тем, что происходит в Чечне. А вот отсутствие нормативов по залоговой базе – это уже вина не аграрного сектора. И только со временем банки доросли до того, что смогли кредитовать село. Но дальше вступает тот же момент, о котором мы уже говорили: брали кредиты при одной конъюнктуре, а отдавать приходится совсем при другой. Регулирование государства – убыток – некредитоспособность. В 2008 году вдруг взяли и ввели экспортные пошлины 40 долларов за тонну – и что удивительного, что аграрии не смогли расплатиться? Брали при рыночной цене в 8 руб за килограмм, а отдавали – при 3-4 рублях. Могли бы не отдавать – и цена бы удержалась нормальная. Но где у нас на рынке расписки под залог будущего урожая или под фьючерс? Это не на селе их нету – это их в финансовом секторе нет.

– Но что-то ведь делается – вот, страхование урожая запускают.

• Закон о страховании урожая уже вышел, но его модель интересна для средних и слабых производителей. Страхуют недобор урожая –установлен лимит в 30% То есть тот, кто вкладывается в технологии и защищает посевы, не сможет получить возмещения. Мы в 2010 году 37,5 млн тонн от плана недобрали – 60-80% этих потерь связана с несоблюдением технологий.

– Как еще страховать? Называется «страхование урожая» – урожай и страхуют.

– Мы настаивали, чтобы потери страховались погектарно. Какую площадь побил град – за такую и получи. А так получается: потерял 500 га из 5000 га – и никакой компенсации.

– А что мешает клиенту вообще самому договориться со страховой компанией и решить, что и как страховать?

– Ничего. Но дело в том, что страхование с господдержкой будет условием доступа вообще к любой господдержке, и любая другая страховка не обеспечит этот доступ.

– Вы говорили о механизмах защиты посевов. Так, может, фермеру лучше вообще потратить деньги не на страховку, а на спасение урожая? Некоторые хозяйства вообще отказались от внесения удобрений и при этом рапортуют о небывалых для России урожаях и огромных прибылях. Что они знают такого, чего не знают другие? О безотвальной вспашке говорят еще со времен Целины – почему в остальной России о ней вспомнили только сейчас?

– Эти методы требуют вложений. А, как я уже говорил, нет стабильности продаж – нет вложений в новые технологии. У отрасли не получается системно готовиться к рискам. Возьмем простой пример: прошлым летом в Оренбурге весь урожай сгорел, средний выход был 6 центнеров с гектара. А в хозяйстве, где применяли безотвальную вспашку, собрали по 15 центнеров и были «в полном шоколаде». Но если бы не было засухи, результат вышел бы прямо противоположный: этот фермер получил бы примерно тот же урожай что и все, но при гораздо больших затратах. И, разумеется, прогорел бы. Мы конкурентоспособны на мировом рынке исключительно благодаря низким зарплатам. Для того, чтобы развивались технологии, нужны вложения. Для этого нужны «хорошие» цены, а для их поддержания нужны залоговые операции, перевод государственных интервенций на минимальные гарантированные цены, налоговое регулирование. Ведь сейчас в едином сельскохозяйственном налоге нет НДС – в результате за ресурсы крестьяне платят с учетом налога в 18%, а возврат получают, плательщики НДС – исходя из 10%, неплательщики НДС, а их у нас 70% сельхозтоваропроизводителей – исходя из 0%. Вот и ездят по областям «черные брокеры», скупающие урожай за наличные, а потом отмывающие его через фирмы-однодневки.

– Кстати, как вы оцениваете эффект от создания «Объединённой зерновой компании»?

– «Объединённая зерновая компания» исполняет свою функцию, как государственный агент. Но также занимается и чисто коммерческими операциями, то есть формирует рыночную среду. Может, для государства это и не очень хорошо – брать на себя рыночные риски. Но ведь эта компания практически не финансируется – она получает от государства только агентский доход, на который не проживешь. Например, Американская товарно-кредитная корпорация (CCC) в рынок не лезет – но и бюджет у нее составляет $20 млрд.

– Может быть, развитие отрасли пойдет вообще совсем по-другому, и ее перевернут биотехнологии?

– Где вы видите эти технологии? Их пока, кроме разговоров, нет.

– А как же ГМО?

– А ГМО в России легально не выращивают. И это – огромное упущение. Мы говорим, что не производим ГМО, но в результате идем «бразильским путем»: ГМО все равно сеют, просто потому, что это выгоднее. В стране уже 150 тыс. га неконтролируемых посевов бобовых. Шестая часть! Некоторые фермеры на этом уже разорились: посеял 3 тыс. га сои, а ничего не взошло. Он же не знал, что эти семена надо предварительно обработать. Главная же проблема в том, что при посевах ГМО должны обязательно иметься резервации, где сеют обычный сорт. И этот участок защищают от вредителей по стандартным технологиям, чтобы не выросли особи вредителей, способные есть и генно-модифицированные сорта. Если посевы ГМО регулируются законом, то наличие таких резерваций проверяется инспекторами. Если закона нет, то, выходит, и проверять нечего. И, разумеется, в личных хозяйствах никто этот защитный регламент соблюдать не будет. И это пока еще относительно незначительные объемы для масштабов России – у нас бобовых сеют мало. А генно-модифицированной пшеницы пока не существует. Но к 2015 году ее обещают создать.